Эксперт актерской пластики поведал о магической связи души и тела
Он красив душой и телом. В свои восемьдесят невероятно работоспособен, всегда подтянут, педант, одет с иголочки и легко танцует джаз. Он как никто другой знает цену движениям, духовному и особенно телесному. Андрей Дрознин хорошо известен отечественным театру, кино и анимации как самый большой авторитет в области сценического движения. И не только отечественным. В Театральном институте имени Бориса Щукина он возглавляет кафедру пластической выразительности актера.
— Проблема заключается в том, что все цитируют Библию: «В начале было Слово». Но забывают продолжение фразы: «И Слово стало плотию». Мы пришли в этот мир, мы были сотворены из праха земного, и только потом в это тело была вселена душа. Как у любого живого существа, тело и душа вначале были чем-то целостным, а потом человечество совершило ряд шагов к атрофии телесного компонента. Появилась пластическая специализация: скажем, молотобоец и белошвейка — совершенно разные телесные структуры. Техническая цивилизация еще больше усугубила наше отдаление от природы.
Правда, на каком-то этапе человечество сообразило, что что-то не совсем в порядке, и появились методики телесного совершенствования. Причем если в Индии пошли по пути развития тела вместе с духом, то Европа предпочла просто совершенствовать тело: бег, метание ядра, подъем тяжестей и пр. Но пришел XX век, и ломанувшиеся в мир механизация, электрификация и урбанизация сделали тело окончательно невостребованным.
Знаете, в свое время, работая в Америке, я про человека понял очень многое. К «Макдоналдсу» подъезжает автомобиль, опускается стекло, и оттуда рука сует доллары. И на этом же уровне, но из другого окна, чья-то рука выдает биг-мак. То есть выйти из машины, встать, дойти — это каторжный труд. Так в результате тело пришло к высокому уровню вырождения. Но все-таки его спасало то, что оно оставалось в каких-то призрачных отношениях с душой и психикой, скажем, в сфере межличностных контактов, в сфере общения.
— Конечно, там такие немыслимые позы, что человек может запросто переломить себе позвоночник, оказаться на грани инсульта. Что же касается фитнесов, здесь тоже малоутешительная арифметика: специалисты подсчитали, сколько там людей занимается, и разделили на количество цивилизованного населения на Земле. Оказалось, что десять часов в день (!!!) человек смотрит в какой-нибудь экран (телевизор, компьютер, айфон) и только 18 минут в день занимается телом. Это апокалипсис! Но не это самое страшное.
— Теперь появилась новая, еще более опасная напасть — все переместились в Интернет, и здесь, на Земле, нас уже почти нет: десять часов в день среднестатистический гражданин проводит в вымышленной жизни. А в Интернете человек общается словами, тело ему становится не нужным и чем-то совершенно чуждым. В последние годы я совершенно отчаиваюсь, работая в театрах: все чаще актер не может выполнить телом то, что я ему объясняю словами. Неужели народ так отупел? Нет, с мозгами все нормально, но возник полный разрыв связи на линии «мозги–тело»: мозги понимают, но до тела сигнал, посланный мозгом, не доходит.
— Я — ребенок войны, три года голодной жизни во Львове, на оккупированной территории. До сих пор знаю, как прокормиться в чистом поле, какие из растений можно есть, а какие нет. В 45-м пошел в школу абсолютным дистрофиком, с запуганным, зажатым, скукоженным телом. И юношей, когда я понял, каким вырастаю физическим чудовищем, я твердо решил: «Надо что-то делать».
Я стал ходить на танцплощадки. И начал танцевать — сначала скукоженно, как все («шаг вперед и два назад»), но постепенно более свободно. А в это время во Львове впервые в Советском Союзе появился джазовый клуб — там играли и слушали джаз. И я рискнул пойти в такой клуб и начал там танцевать. Сначала меня чуть не побили оскорбленные джазмены, потом привыкли, а спустя какое-то время даже позвали на джем-сейшн с американскими музыкантами (в симфоническом оркестре из США, гастролировавшем во Львове, оказалось несколько джазовых музыкантов). И вот они начали играть импровизации, а я стал импровизировать телом — а под джаз ты не просто танцуешь, а танцем выражаешь тоску, страсть, боль, какие есть в музыке.
Потом я купил себе штангу на 80 кг, гантели, начал их тягать, но понял, что это идиотизм. И тогда я врубил джаз, взял в руки штангелки и стал с ними танцевать импровизации. То есть, укрепляя мышцы, я приучал тело быть живым. Я был сам себе учитель, бродя, по сути, в темноте: танцевал все, что видел и слышал. И спустя годы Зосима Павлович Злобин, когда-то преподававший биомеханику у Мейерхольда, а потом, после реабилитации, преподававший во ВГИКе сценическое движение, подтвердил мне, что я двигаюсь в правильном направлении и в этом мое будущее. Так что театр заинтересовал меня, потому что в нем изначально заложен симбиоз души и тела. А просто мышцы меня никогда не интересовали.
— Проблема заключается в том, что все цитируют Библию: «В начале было Слово». Но забывают продолжение фразы: «И Слово стало плотию». Мы пришли в этот мир, мы были сотворены из праха земного, и только потом в это тело была вселена душа. Как у любого живого существа, тело и душа вначале были чем-то целостным, а потом человечество совершило ряд шагов к атрофии телесного компонента. Появилась пластическая специализация: скажем, молотобоец и белошвейка — совершенно разные телесные структуры. Техническая цивилизация еще больше усугубила наше отдаление от природы.
Правда, на каком-то этапе человечество сообразило, что что-то не совсем в порядке, и появились методики телесного совершенствования. Причем если в Индии пошли по пути развития тела вместе с духом, то Европа предпочла просто совершенствовать тело: бег, метание ядра, подъем тяжестей и пр. Но пришел XX век, и ломанувшиеся в мир механизация, электрификация и урбанизация сделали тело окончательно невостребованным.
Знаете, в свое время, работая в Америке, я про человека понял очень многое. К «Макдоналдсу» подъезжает автомобиль, опускается стекло, и оттуда рука сует доллары. И на этом же уровне, но из другого окна, чья-то рука выдает биг-мак. То есть выйти из машины, встать, дойти — это каторжный труд. Так в результате тело пришло к высокому уровню вырождения. Но все-таки его спасало то, что оно оставалось в каких-то призрачных отношениях с душой и психикой, скажем, в сфере межличностных контактов, в сфере общения.
— Конечно, там такие немыслимые позы, что человек может запросто переломить себе позвоночник, оказаться на грани инсульта. Что же касается фитнесов, здесь тоже малоутешительная арифметика: специалисты подсчитали, сколько там людей занимается, и разделили на количество цивилизованного населения на Земле. Оказалось, что десять часов в день (!!!) человек смотрит в какой-нибудь экран (телевизор, компьютер, айфон) и только 18 минут в день занимается телом. Это апокалипсис! Но не это самое страшное.
— Теперь появилась новая, еще более опасная напасть — все переместились в Интернет, и здесь, на Земле, нас уже почти нет: десять часов в день среднестатистический гражданин проводит в вымышленной жизни. А в Интернете человек общается словами, тело ему становится не нужным и чем-то совершенно чуждым. В последние годы я совершенно отчаиваюсь, работая в театрах: все чаще актер не может выполнить телом то, что я ему объясняю словами. Неужели народ так отупел? Нет, с мозгами все нормально, но возник полный разрыв связи на линии «мозги–тело»: мозги понимают, но до тела сигнал, посланный мозгом, не доходит.
— Я — ребенок войны, три года голодной жизни во Львове, на оккупированной территории. До сих пор знаю, как прокормиться в чистом поле, какие из растений можно есть, а какие нет. В 45-м пошел в школу абсолютным дистрофиком, с запуганным, зажатым, скукоженным телом. И юношей, когда я понял, каким вырастаю физическим чудовищем, я твердо решил: «Надо что-то делать».
Я стал ходить на танцплощадки. И начал танцевать — сначала скукоженно, как все («шаг вперед и два назад»), но постепенно более свободно. А в это время во Львове впервые в Советском Союзе появился джазовый клуб — там играли и слушали джаз. И я рискнул пойти в такой клуб и начал там танцевать. Сначала меня чуть не побили оскорбленные джазмены, потом привыкли, а спустя какое-то время даже позвали на джем-сейшн с американскими музыкантами (в симфоническом оркестре из США, гастролировавшем во Львове, оказалось несколько джазовых музыкантов). И вот они начали играть импровизации, а я стал импровизировать телом — а под джаз ты не просто танцуешь, а танцем выражаешь тоску, страсть, боль, какие есть в музыке.
Потом я купил себе штангу на 80 кг, гантели, начал их тягать, но понял, что это идиотизм. И тогда я врубил джаз, взял в руки штангелки и стал с ними танцевать импровизации. То есть, укрепляя мышцы, я приучал тело быть живым. Я был сам себе учитель, бродя, по сути, в темноте: танцевал все, что видел и слышал. И спустя годы Зосима Павлович Злобин, когда-то преподававший биомеханику у Мейерхольда, а потом, после реабилитации, преподававший во ВГИКе сценическое движение, подтвердил мне, что я двигаюсь в правильном направлении и в этом мое будущее. Так что театр заинтересовал меня, потому что в нем изначально заложен симбиоз души и тела. А просто мышцы меня никогда не интересовали.
Comments
Post a Comment